ВАЙНШАЛ ЯАКОВ. ЕВРЕЙСТВО НА РУБЕЖЕ (портреты и эскизы)

Polen, Ghetto Warschau, Juden beim Gebet
04/12/2015   21:57:38
Издательство «Накануне»
Баку – Хайфа
1920 г.
ЕВРЕЙСТВО ПЕРЕД СУДОМ НАРОДОВ.
Трагикомедия еврейского вопроса.

У одного обессмертившего свое имя сочинителя веселых комедий есть неподражаемая по заключающейся в ней злой иронии сценка, посвященная этим остроумным ирландцем еврейскому вопросу.
Вот она в общих чертах.
Предприимчивый старичок – Гай Юлий Цезарь, увлеченный очарованием дикой кошечки, какой была коварная девчонка Клеопатра, и сам того не заметил, как его войска попали в столь критическое положение, что бегство к кораблям, стоящим в Александрийской гавани, осталось единственным средством спасения.
Желая отвлечь внимание враждебного ему населения от предполагаемого бегства, Цезарь дает распоряжение поджечь знаменитую Александрийскую библиотеку.
«На развалинах прошлого мы будем строить будущее», говорит испуганным египетским жрецам хитрый Цезарь, как всегда облекая все свои действия в мантию утонченного благородства.
«»Не мешайте Цезарю – он решает еврейский вопрос», отвечает кто-то из его приближенных, выпроваживая назойливых просителей, пришедших сюда молить о спасении «восьмого чуда света» в тот самый момент, когда там в гавани легионы Цезаря, когорта за когортой прощаются с негостеприимным африканским побережьем.
Нет в мировой литературе иронии более меткой и в то же время более злой, чем эта, брошенная гениальным Шоу по адресу тех, которые ждут разрешения собственных вопросов от всех этих исторических Цезарей, на развалинах прошлого созидающих себе историческое будущее.
Благородные побуждения, которые окрыляют такого Цезаря, есть в сущности лишь фиговый листок, плохо прикрывающий его естественный эгоизм.
Он будет решать еврейский вопрос, но его все таки не разрешит, так как его мысль занята лишь собственными «кораблями».
В этом вся трагикомедия еврейского вопроса.

СТО ЛЕТ ТОМУ НАЗАД.

В самом начале прошлого века, почти ровно сто лет назад Всемирная История после тысячелетнего перерыва в первый раз изволила мило пошутить над еврейским народом.
Вот каким образом все это произошло.
Талантливый молодой генерал, баловень счастья, к которому вдруг благосклонная фортуна повернулась спиной, вынужден был спешно отступить вдоль палестинского побережья со своим сильно потрепанным воинством. Еще до сих пор между Рамле и Лодом вековые оливы помнят это поспешное отступление иноплеменных войск из соседнего Египта в Акку, ныне заброшенную арабскую деревушку, некогда же пышную и укрепленную гавань – опорный пункт крестоносцев.
Прибывшему сюда генералу впоследствии суждено было сыграть некоторую роль во всемирной истории, и если его критическое положение в Акке до смешного напоминает таковое же Цезаря в Александрии, то и впоследствии ему предстояла поистине та же роль Цезаря.
Его звали Наполеон Бонапарт и родиной его была Корсика.
Тогда же в Акке с намерением выиграть время и по возможности скорее погрузить свои войска на корабли для увода их обратно в родную Францию, он обратился с манифестом и к евреям, который тогда не обратил на себя большого внимания и вскоре даже был совершенно забыт.
Свое аккское обращение он писал «к еврейскому народу», в нем он призывал еврейский народ помочь ему восстановить Древнюю Иудею.
Но прошло несколько лет, и честолюбивый ум этого корсиканца был увлечен новыми стремлениями и он позабыл о своих планах восстановления Израиля в его исторических правах.
Наполеон, повергая мир в развалины и созидая на них новое будущее, не мог не заметить своим всеобъемлющим умом всей исторической правды, скрывающейся в еврейской государственной идее, но «решая еврейский вопрос» он, видимо, больше был занят мыслью о своих кораблях.
Наполеон в этом, как и во всех прочих отношениях, был настоящим Цезарем.

ПЕРЕД БЕРЛИНСКИМ КОНГРЕССОМ.
А вот и сценка из середины 19-го столетия.
В Вестминстерском аббатстве во время одного из бурных заседаний Нижней Палаты некоему черноволосому депутату кто-то из его ярых противников бросил оскорбление, намекающее на его еврейское происхождение.
Оскорбленный депутат, гордо вытянувшись во весь рост, с изысканной надменностью ответил: «Я горжусь народом, к которому принадлежат мои предки, горжусь не только его великим историческим прошлым, но и тем славным будущим, которое его ожидает!»
Эти слова принадлежали будущему строителю Современной Англии, вручившему Британии драгоценные ключи от ворот в Индию – Египет.
Это был христианин Веньямин Дизраэли, будущий лорд Биконсфильд, тот бессмертный английский премьер, который на закате своих дней явился душою международного берлинского конгресса, автором его утонченных дипломатических хитросплетений. Он сосредоточил тогда в своих руках мощь властителя всего мира и всех его будущих судеб.
Но лорд Биконсфильд на Берлинском конгрессе позабыл о фразе, сказанной некогда депутатом Дизраэли в Палате Общин. И странно: ведь Дизраэли был не из тех, для кого их еврейство являлось лишь тяжелым ярмом.
В его романах оно ему рисовалось всегда окруженным ореолом особого очарования. В одном из них он даже изложил еврейскую государственную идею: «сказание о Давиде Альрое, восстанавливающем древнюю Иудею». В этом романе Дизраэли выразил (как и тогда в Палате во время бурного инцидента) одну из своих величайших политических грез, которую он лишь облек в туманные беллетристические формы «Еврейское государство».
Правда, Дизраэли не совсем позабыл на берлинском конгрессе о своем еврейском долге. Антисемитская Румыния до сих пор не может простить ему включенных в берлинский трактат знаменитых параграфов, нашитых им на ее спине на манер символического бубнового туза.
И тем не менее…даже этот могущественный премьер с неограниченными полномочиями, одно имя которого вызывало безграничный восторг со стороны его сограждан и даже далеко за границей, не вернул еврейскому народу его Палестины, несмотря, может быть на свои искренние симпатии к еврейской государственной идее.
Та самая дерзкая рука, которая смелым движением, вырвала из под власти увядающей турецкой империи Египет, не протянута была … к соседней Палестине.
Так во второй раз на протяжении 19 столетия позволили себе пошутить над еврейским народом госпожа Всемирная История, неуравновешенная и коварная «Клеопатра» и ее неизменный поклонник – исторический случай, величественный и хитрый как «Цезарь».

ЕВРЕЙСКОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО В АРЕОПАГЕ НАРОДОВ.
Пять лет потрясала мировая война современную Европу. Все народы увлекла она в свой кровавый круговорот, все отдали они ей из своего лучшего, даже свои наизаветнейшие чаяния.
Еврейский вопрос снова всплыл на поверхность политической жизни.
Великий дух, управляющий историей, снова взял на себя непосильную задачу его разрешения.
Творящее и созидающее начала, как всегда, на развалинах прошлого смело созидают будущее – после годины тех величайших потрясений, какие способны вызвать человеческие войны.
Лига народов берется за разрешение еврейского вопроса!
И тяжелые сомнения вновь закрадываются в душу. Неужели на этот раз, как раньше?
Неужели старый человеческий эгоизм опять драпирует свои поступки, облекая их в благороднейшие побуждения, сопровождая их глубокомысленными замечаниями о прошлом и будущем, о прогрессе и долге, о счастье цивилизации лишь для того, чтобы тем труднее быть узнанным.
Точь в точь, как это делал тогда комический Цезарь Бернарда Шоу, так зло посмеявшийся над наивными египтянами!…
Но сейчас вовсе не решается еврейский вопрос!
Его уже давно нет!
Есть уже нечто другое: есть только еврейский ответ!
Одно из наших заблуждений в том, что мы думаем, будто история знает вопросительные знаки.
Вопросительные знаки есть лишь порождение всеанализирующего человеческого интеллекта.
Истории же известны только «восклицательные знаки», ибо только они ее двигают.
Еврейское представительство в ареопаге народов!
Разве это вопросительный знак?
Нет.
Это уже настоящее восклицание, может быть первое настоящее восклицание за всю историю еврейского рассеяния.
Цезарем на этот раз оказался никто другой, как сам еврейский народ.
Теперь сами евреи на развалинах прошлого призваны строить себе будущее.
Ведь теперь они просят не мешать им самим разрешить еврейский вопрос.
Конец «веселой» исторической комедии!
Начинается нечто новое, напоминающее уже драму: начало большой исторической драмы… , может быть с радостным, может быть с трагическим финалом.
Госпожа История изволит на этот раз говорить серьезно.
Тем лучше.
Да и сам Цезарь сжег за собой все корабли!

***********************

ЕВРЕЙСКИЕ СИЛУЭТЫ НА КОНФЕРЕНЦИИ МИРА.
***********
ПРОФЕССОР ИЗ МАНЧЕСТЕРА.
Из всей многочисленной толпы, в течение десятилетий заполнявшей кулуары Базельских конгрессов, одного завзятого Конгрессмена знали все. Про него даже шутя говорили, что он «головою выше всех остальных», намекая на то, что щедрая природа одарила его не только высоким ростом, но и недюжинными способностями истого парламентария.
Его нельзя было не заметить. Резкие порывистые манеры, живой темперамент, все, что так мало уживались с его по всем правилам английского портняжного искусства сшитым костюмом.
Смесь русского с английским: угловатость и лоск, богатая мимика и упрямая сдержанность, широкий полет мысли и невяжущийся с ними практицизм, крайность мысли и склонность к компромиссу.
За щегольскими манерами туманной родины этого островитянина скрывалось что-то другое, континентальное, размашистое, доброе, восточное. И никто почему-то не удивлялся, когда он со своего прекрасного английского вдруг внезапно переходил на народный идиш или просто русский.
Этим необыкновенным джентельменом был профессор манчестерского университета, уроженец Пинска, доктор Хаим Вейцман, — никто другой, как представляющий на мирной конференции еврейский народ.
Молодой профессор был всеобщим любимцем. Секрет обаятельности этой незаурядной конгрессной фигуры скрывался в крупном сатирическом даровании, которому он так непринужденно придавал значение непобедимого политического оружия.
Стоило только председателю конгресса стукнуть молотком и торжественно провозгласить: «Слово за доктором Хаимом Вейцманом» как по рядам делегатов, а за ними и через ложи журналистов по галерее отведенной для публики, пробегал нервный трепет. Всё устремлялось в зал: набитые обычно битком кулуары конгресса мгновенно пустели и все настораживались.
Каким бы усталым себя ни чувствовал этот своеобразный еврейский парламент, как бы ни притупила его нервы очередная вермишель. Профессор из Манчестера, бросая свои первые слова, сразу становился центром всеобщего внимания.
Его зычный голос, которым он скорее метал отдельные слова, чем плавно говорил, излагал всегда лишь нечто яркое, выпуклое, очерченное прямыми линиями задорной логики.
Его не только внимательно слушали, но его и любили слушать, как вообще любят хорошие евреи слушать во время сказанное острое словечко, скрывающее в себе многозначительный намек.
Его крайность импонировала. Его прямые линии были понятны всем, но они и близки всем, так как и носили какой-то своеобразный еврейский облик.
Свои студенческие годы Вейцман провел в Швейцарии, в Женевском Университете, при котором был оставлен, так как уже тогда проявлял склонность к разного рода изобретениям из области прикладной химии, которой он себя посвятил. Заграничные русские студенческие колонии хорошо знали его в 900-х годах. За ним твердо упрочилась репутация тяжелой артиллерии в молодой еще в то время сионистской студенческой организации, которую заедали тогда ее противники слева.
Большое дарование, прекрасное знание языков раскрывают перед уже приват-доцентом Хаимом Вейцманом двери Манчестерского Университета, где он начинает читать лекции.
На пятом сионистском конгрессе он с жаром организует так называемую «Демократическую Фракцию», с которой вскоре расстается, как истый сторонник прямых линий и потому враг всякой фразистой Prinzipienreiterei и витиеватого доктринерства.
Заветная мечта Вейцмана – создание еврейского университета в Иерусалиме. Ему хорошо была знакома эта особенная тоска еврейских ученых, вынужденных служить культурам окружающих народов, прославившихся пресыщенных успехами, а в глубине души все же неудовлетворенных, мечтающих о создании большого, собственного центра. Поэтому Хаим Вейцман быстро нашел путь к объединению всех этих одиноких Эрлихов, Вассерманов, Мармореков, Ротшильдов, Оппенгеймеров и многих других для совместной разработки плана первого еврейского университета. На последнем конгрессе он читает специальный доклад, посвященный этому вопросу, и ровно через четыре года, несмотря на все разрушения и опустошения войны, сам лично руководит закладкой университетского здания у подножья Масличной Горы.
Его рука подает первый камень, на котором вырезано: «от имени сионизма профессор Хаим Вейцман».
Скептик по натуре, Вейцман никогда не верил в великие исторические минуты, во внезапные катастрофические разрешения исторических проблем. В частности, предстоящий раздел Турции, на который ему указывали ортодоксальные герцлисты, казался ему безумной бредовой идеей, навеянной мистицизмом. Теперь он неожиданно сам должен стать косвенным участником дележа так называемого турецкого наследия.
За эту войну много перемен произошло и в его личном положении.
Не сразу стал этот ученый дипломатом.
Скромная лаборатория в Манчестере стала местом его новых замечательных открытий в области химии. Вейцману удалось составить порох чудовищной силы, который обеспечил за армией его второй родины перевес в тяжелой артиллерии. Его имя стало пестреть в газетах. Одна за другой ему жаловались награды и титулы, и, наконец он занял ответственный пост в английском военном министерстве по снабжению армии новыми изобретениями в ее боевом материале.
Но этой военной карьере не суждено было долго длиться. Хаима Вейцмана уж снова звал столь знакомы ему и близкий его сердцу призыв.
Для еврейского народа пробил двенадцатый час наступающей новой эры политического возрождения.
После исторической английской декларации на Вейцмана была возложена миссия немедленно поехать в оккупированную английскими войсками и еврейскими легионерами Палестину в качестве ответственного представителя Всемирной Сионистской Организации. Там он пробыл до момента своего возвращения в Париж уже в качестве еврейского делегата на конференции мира.
И в том самом Париже, где сам Вейцман какое-нибудь пятилетие тому назад посмеивался над своими слишком рьяными сотоварищами по работе, упрекая их в мистицизме и легковерии, ему суждено было делить – в качестве представителя еврейского народа – с представителями всех прочих народов ответственность и честь стать первыми участниками грядущей Лиги Народов.
Но для Хаима Вейцмана, втянувшегося с головой в новую работу еврейского государственного строительства, все происходящее кругом не должно казаться волшебной мистерией. Трезвая холодность, скептицизм, умение воспринимать все происходящее математически ясными формулами не дала ему и на этот раз впасть в сентиментальный романтизм и беспечное благодушие. Уже слишком его пламенной еврейской патриотической душой, восточного еврея владеет холодный рассудок Запада, и благодаря этому Вейцман выростает в крупную фигуру видного дипломата-политика.

ЖУРНАЛИСТ — ДИПЛОМАТ.
Однажды, в очень критическую для всей будущности палестинского вопроса минуту, президент Всемирной Сионистской Организации Давид Вольфсон прибыл в Константинополь для ведения важных дипломатических переговоров с новообразовавшимся младотурецким кабинетом. Партия «Единения и Прогресса» впервые вышла тогда из своего подполья на арену большого государственного строительства, и все предприимчивое в сионизме стало сосредотачиваться у Золотого Рога, в аристократических отелях Перы.
Нахум Соколов тоже приехал сюда вместе с Вольфсоном: на этот раз знаменитый еврейский публицист нес скромные обязанности личного секретаря президента. По выходе с парохода, доставившего эту новую столь таинственно прибывшую дипломатическую делегацию – Давид Вольфсон прибыл в Константинополь инкогнито – на набережную, покойный президент своей красивой фигурой важно возглавлял шествие, а там, где-то позади, нагруженный своими и чужими дорожными саквояжами скромно плелся сутуловатый господин с простоватыми чертами польского еврея, лет пятидесяти на вид. В этой непритязательной роли выступал известный всему еврейскому читающему миру Нахум Соколов.
В этом эпизоде – весь Соколов. Даровитый и образованный, он был всегда лишь, скромным слугой того великого дела, которому он себя посвятил, идя на всякие личные жертвы и лишения.
Публицист чуть ли ни со школьной скамьи, пятнадцатилетним юношей он начинает печатать свои первые статьи. К своему восемнадцатому году он уже автор целого учебника по одному из умозрительных предметов, на которые он с таким жаром накинулся, а затем впоследствии: творец первой европейской газеты на еврейском языке, полиглот, в совершенстве ориентирующийся в дюжине европейских языков, всезнайка-уникум, универсальный энциклопедист в вопросах юдаизма и общечеловеческой культуры.
Нуждается ли вообще Нахум Соколов в том, чтобы его имя популяризовали, чтобы его специально представляли в кругу евреев, претендующих на интеллигентность?
Политический сионизм втянул его в орбиту своего притяжения уже созревшим и отяжелевшим под бременем его публицистической славы.
Поэтому Соколов явился на Базельские конгрессы не увлекающимся и крайним, а уже умудренным жизненным опытом, всегда владеющим собой и даже готовым за враждебными ему суждениями признавать известную толику логической правоты и практической целесообразности.
Среди всего нервного, яркого, крайнего, которым насыщалась вокруг него конгрессная атмосфера, его фигура всегда вырисовывалась лишь нежными бледными линиями.
Сутуловатый и неуклюжий, с добрыми, простоватыми чертами польского еврея, варшавянин по своей манере держаться и говорить, и вместе с этим и нечто примитивное, местечковое.
Это было не только первое впечатление.
Таким Нахум Соколов оставался всегда, даже в стихии, где он являлся королем-волшебником, в излюбленной им стихии изящного маленького фельетона.
Вычурность языка, витиеватость фразы, изящество мысли, сочность художественной фантазии, брызжущей отовсюду искрами творческой интуиции, выдавали в нем истого художника, впитавшего в себя соки высокоразвитой культуры. А за всей этой громоздкой, усложненной культурой, творческой силой, услащенной сентиментализмом, романтизмом и иронией, скрывалось нечто другое, элементарное, как бы первичное.
Он был слишком сложен для стихийного порыва, для слепого фанатизма и слишком прост для того, чтобы податься экзальтации и экстазу.
В этом был секрет его бледности и, пусть это не прозвучит парадоксом, его бледность была его яркостью, ибо только она, вытекавшая из всей его душевной сущности, органически спаянная с его своеобразным дарованием, придавала его фигуре смысл и значение в новейшей истории.
Вот почему этот константинопольский эпизод не лишен, несмотря на всю свою вульгарность, некоторой пикантности.
Таким был Соколов всегда.
Несмотря на все свое дарование и классические познания в важнейших отраслях человеческого знания, он систематически себя стушевал, внося этим свою личную жертву на алтарь сионизма. Уже известный всему еврейскому миру журналист и общественный деятель, он принимает скромную и, во всех отношениях незавидную, должность личного секретаря Вольфсона. С большими для себя моральными и материальными жертвами, уходит он из большой прессы, для которой он, казалось, был специально рожден, только для того, чтобы вести сухую административную работу в качестве члена Малого исполнительного комитета. Последние же годы он, привыкший к беспрестанным передвижениям по Европе, которые всегда давали так много пищи его творческому перу, почти безвыездно проводит в Лондоне, где ведет в тиши кропотливую работу сионистского дипломатического представительства перед английским правительством.
Немногие знают, что историческая английская декларация явилась ответом на поданный им Бальфуру меморандум по еврейскому вопросу.
А когда Ломбард-Стрит все ближе и ближе стал подходить к практическому разрешению палестинской проблемы, сутуловатый варшавянин, несмотря на исполняющиеся ему шестьдесят лет, все еще с моложавыми манерами, стал все чаще и чаще вызываться на переговоры к вершителям мировых судеб.
В течение всей долголетней европейской войны он являлся советником –экспертом по еврейскому разрешению палестинского вопроса при английском министерстве иностранных дел, которому импонировала всесторонняя образованность этого полиглота.
Эпизод в Константинополе – как унизительно звучал бы он, если бы его героем не был Нахум Соколов и какой специфический смысл приобретет он, связав себя с его именем.
У Соколова был действительно «Саквояж», с которым он никогда не расставался, который он всегда носил с собой, к услугам столь любимого им сионизма. Это была та драгоценная шкатулка, в которой блистали тысячами огней его знания и его творческая сила, его образованность и способности.
И вот он в числе делегатов, представляющих еврейство в Лиге народов, но опять, как тогда в Константинополе, он лишь личный секретарь – на этот раз уже Его Величества Еврейского Народа. Неизменно с багажом, представляющим большую ценность для всех его разноплеменных сотрудников по выработке новой великой международной Хартии о правах и свободе малых народов. Гибкий и мягкий Нахум Соколов выступает в роли представителя еврейского народа. (продолжение следует…)
AI&PIISRAEL


Посмотреть также...

Юрий Стоянов: «Вообще ничего смешного»​

03/07/2021  14:23:16 Великолепная беседа Николая Солодовникова с Юрием Стояновым в проекте «ещёнепознер». Смотреть обязательно!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *