К Дню жертв политических репрессий. Механизм следствия и допросов НКВД — и "права человека"…

 

prigl

11/02/2014   12:10:31

В период 1937 — 1938 гг осуществление государством массовых политических репрессий достигло своего пика. При этом характер и значение следственных действий свелись на нет, учитывая скорость и масштабы репрессивных мер. Четким требованием оставалось только получение признаний от арестованных в «совершенных» ими преступлениях. Формы и методы их получения в расчет не брались. Раскрытию огромного количества проявлений произвола со стороны карательных органов и нарушения ими норм законодательства в наиболее полной мере помогают архивно-следственные дела. Имеющаяся в них информация является уникальной, поскольку ни один другой источник не в состоянии показать репрессии во времени формирования компрометирующих материалов и до принятия репрессивных решений. Террор имел четко организованный, спланированный и регламентированный характер. Методы ведения предварительного следствия, формы и масштабы попрания основных прав человека и норм законодательства еще требуют дальнейшего изучения, особенно на региональном уровне.
Проведение массовых арестов могло бы поставить перед карательными органами практически безграничный объем работы по осуществлению предварительного следствия. НКВД получили разрешение на упрощенный порядок ведения следствия и суда. Вакханалия репрессий приводила к примитивизму как следственных действий, так и информации в созданных в их процессе материалах. Огромные масштабы репрессий, бешеный темп осуществления арестов и вынесения приговоров, четко установлены для каждого управления нормы (лимиты) проведения репрессий, законодательно закрепленное попрание основных прав человека, низкий уровень образования работников НКВД и желание многих из них выслужиться, показать верность и преданность политике партии и ускорить свое карьерное продвижение создавало надлежащие условия для бесчисленного количества вымыслов и фальсификаций в процессе проведения следствия.
Во многих случаях в материалах следствия формула обвинения не конкретизировалась (например «занимался контрреволюционной деятельностью», «социально опасный элемент»). При аресте могла также указываться только статья Уголовного кодекса. Во время, когда жизнь проходила в атмосфере тотального террора, вины всех и каждого, человека преследовали не за конкретную вину, а за то, что «виноват вообще». Следователи, стремясь создать хоть какуюто видимость доказательства вины арестованного, наполняли дело только теми документами, которые компрометировали его. О достоверности изложенной в материалах следствия информации не заботились, факты не проверяли, а в качестве доказательств использовали даже слухи.
Оперативные приказы НКВД требовали как можно быстрее проводить следствие по делам и ставили перед областными управлениями конкретные цифры осуществления арестов. При выполнении заданий на местах отвергалось выполнение закона, который обязывал проводить допросы обвиняемого по сути дела, вести протоколы, предъявлять обвиняемым все материалы следствия, составлять обвинительные заключения и вручать их копии обвиняемым. Нарушение закона об обязательном ведении протокола превратилось в систему. Следователь не записывал полностью вопросы и ответы допроса, менял содержательное наполнение сказанного арестованным, усиливал ударения на выгодных следствию моментах. В протоколах допросов следователи почти никогда не отмечали время начала и окончания допроса. Однако даже незначительное количество протоколов с такой информацией доказывает, что в процессе многочасовых допросов следователи выбирали из всего сказанного обвиняемыми только ту информацию, которая выгодно укладывалась в схему следствия. Именно поэтому объем признательных протоколов составляет часто по несколько десятков страниц, в то время как протоколы с отрицанием арестованным вины имеют преимущественно одну-две страницы.
Исследуя механизм массовых репрессий, значительное количество исследователей пытается воспроизвести ход ведения следствия, возможные варианты поведения следователей и обвиняемых, этапы фальсификации материалов. До сих пор нет однозначного ответа на вопрос о начале допросов арестованного после заключения.
Исследователь Р. Подкур отмечает: «Характерно, что более чем в 70% обработанных нами дел допросы арестованного начинались не сразу после ареста, а через несколько дней, недель, а в крайних случаях даже месяцев. В таком случае можно предположить, что первые допросы или не протоколировались, или арестованный в неизвестности в многолюдной камере длительное время ожидал своей судьбы ».
После доставки в тюрьму арестованный мог сразу быть вызван на допрос, но были случаи, когда он был вынужден ждать этого несколько дней или недель без предъявления обвинения со стороны следствия. При анализе архивно-следственных дел чрезвычайно важным является выяснение промежутка времени, который отделял момент ареста с датой первого протокола допроса и, особенно, с появлением первого «признательные протокола». Иногда он датирован уже вторым днем ??после ареста, иногда составляет несколько дней, недель и даже месяцев. Из имеющихся в делах заявлений репрессированных, их кассационных жалоб и писем мы знаем, что в этот период с ними активно «работали» следователи. Метод конвейера, «стойки», пытки, оскорбления, угрозы, очные ставки с уже морально сломленными знакомыми, которые начали давать признательные показания, — далеко не полный перечень методов физического и психологического воздействия, которые должны были сломить волю арестованного к сопротивлению действиям следствия. Если не было необходимых показаний, то протокол часто вообще не велся.
Психологическое давление на арестованного начиналось с самого ареста и продолжался на всех этапах следствия. В общественном сознании постоянно закреплялась мысль, что органы НКВД ведут борьбу с врагами народа, троцкистами, контрреволюционерами и т.д.. Уверенность населения в правильности их действий была высокой, что создавало после ареста дополнительное непонимание ситуации, стресс, растерянность и порождало ряд лишенных ответа вопросов. Как правило, аресты происходили ночью в виде тайной акции, что давало дополнительные преимущества следователям. Вырванного из кровати человека после ареста мгновенно тащили на допрос, угрожали, убеждали подписать признание в якобы совершенных преступлениях. На требование необходимых свидетельств от арестованных ориентировали пособия для сотрудников органов внутренних дел. В одном из них говорилось: «Нельзя дать обвиняемому превосходство над собой … Необходимо в процессе следствия держать обвиняемого в руках. Ведь это серьезная борьба с врагом, в которой вы должны его разоблачить и привести в чувство ».
Получение необходимой информации следствие достигало различными методами. Большинство допрашиваемых сначала уговаривали дать нужные показания. За это людям обещали сохранить жизнь и освободить. Тех, кто отказывался, подвергали физическому и моральному воздействию, угрожали расстрелом, применением пыток, организацией избиения в камерах, арестом и высылкой детей, родителей и других близких родственников. Особой формой прессинга следователя была апелляция к патриотизму и большевистской совести обвиняемых. Фабрикация протоколов допросов лежала в основе рабочего ритма конкретных исполнителей массовых репрессий. Обычно днем ??составляли выдуманные протоколы допросов обвиняемых, а ночью, применяя физические методы воздействия, давали их подписывать. Именно в ночное время проводилась большинство допросов обвиняемых, которые часто превращались в процесс принуждения подписать заранее заготовленные протоколы.

93
Сфальсифицированные протоколы допросов и очных ставок подписывались подследственными по разным причинам. Многомесячное пребывание в камерах приводило к психологическому надлому и желанию быстрее завершить следствие. Большинство арестованных верили, что удастся раскрыть всю правду на суде. Случалось, что причиной согласия подписать все заготовки следствия становился страх за родных, которых следователи угрожали тоже арестовать.
В 1937 — 1938 гг применения физических методов воздействия широко вошло в практику деятельности органов НКВД. Объяснение этому находим в шифровке высшего политического руководства страны, направленной в январе 1939 г. в ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомы партии. В ней, в частности, говорилось: «ЦК ВКП (б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД, начиная с 1937 г. (было разрешено ЦК ВКП (б) … Известно, что все буржуазные разведки применяют методы физического воздействия против представителей социалистического пролетариата, к тому же применяют его в самых безобразных формах … ЦК ВКП (б) считает, что метод физического воздействия должен применяться и впредь, в виде исключения, к настоящим врагам народа,которые не раскаялись, как допустимый и целесообразный метод ».
Подминались нормы Уголовно-процессуального кодекса. Методы воздействия применялись уже во время первой операции, но только с разрешения начальника НКВД ».
Методы воздействия на арестованных использовались следователями как до, так и после «Большого террора», однако именно в это время они приобрели наиболее ужасные формы, к тому же в огромных масштабах. Как общий стиль работы всех отделений и отделов управления НКВД в этот период применялись т. н. «Стойки» и «конвейер», т.е. такая система допроса, когда арестованный непрерывно допршивался несколькими следователями по очереди, до потери сознания. Моральное и физическое истощение арестованных достигалось следователями и путем постоянных вызовов на допросы. Арестованных, не дававших признаний, сажали в одиночные камеры, где они находились по несколько месяцев. Перед допросом или отправкой в тюрьму их сажали в т. н. «Шкафы», они практически без движения часами ждали дальнейших действий следователей. Пытками можно считать и многочасовые пребывания арестованных в летнее время в закрытом автомобиле, т. н. «Собачнике», который доставлял их на допрос из тюрьмы.
Проявления грубого произвола широко применялось следователями при производстве предварительного следствия. Методы пыток поражают своей жестокостью, аморальностью, цинизмом, пренебрежением к человеческому достоинству и жизни. Каждый из рассказов репрессированных, которым суждено было пережить трагические годы и в 50-х гг. давать показания о своем аресте, следствии, вынесении решения и отбывания наказания, полон трагизма и ужаса относительно того, что им пришлось пережить в период пребывания в застенках НКВД.
Постоянным явлением было использование следователями нецензурной брани, унижений, угроз в отношении ареста родных, некоторые из них называли арестованных не иначе как фашисты. Следователи заявляли арестованным лицам еврейской национальности: «Ты еврей, значит пиши, что ты сионист, иначе заставлю писать, что ты шпион», они пытая заключенных твердили: «Будем бить пока не станешь контрреволюционером».
О нарушении норм УПК РСФСР в процессе ведения следствия и применения следователями физических методов воздействия некоторые из арестованных пытались довести до сведения руководства УНКВД, прокуратуры, обкома КП (б) У, писали заявления в комиссию партийного контроля, а также на имя руководителей партии и правительства. При этом они и не подозревали, что все жалобы попадают в руки тех, на кого они жалуются, и усугубляют и без того сложное положение авторов. Информацию из жалоб следователи использовали против самих арестованных, усиливая давление на них, а иногда и прямо ставя перед фактом о бесполезности такого занятия.
Планирование массовых репрессий во времена «Большого террора» сказалось не только на установлении фиксированных лимитов лиц, подлежащих аресту, определении количества для репрессий по первой и второй категориям и численности дел, которые должны быть рассмотрены «тройками». Уничтожение людей приравняли к работе работников заводов, где действовали нормы производства, планы и социалистическое соревнование. Так, соответствующие нормы работы по написанию справок на аресты, заполнение анкет, составление обвинительных заключений, получения признаний арестованных и количества названных ими участников организаций ставились перед работниками органов НКВД.
Следователи УНКВД практиковали различие статуса арестованных на таких, которые давали необходимые им показания, и таких, которые все отрицали. Особенно это проявлялось на очных ставках, где один из арестованных должен «разоблачать» другого. Того, кто давал показания, сажали за стол рядом со следователем, давали ему стакан чая и бутерброд. Зато, другой допрашиваемый должен сидеть связанным на кончике стула, все время ощущая пренебрежительное отношение к своей личности. К обвиняемым, которые давали признательные показания, не применялись методы физического воздействия, график вызова на допросы был мягче, они получали разрешение на свидание с родными. При производстве предварительного следствия использовались возможности секретной агентуры. К арестованным подсаживали т. н. «Наседок» и «толкачей», которые выслушивали все, о чем говорили заключенные, или уговаривали их дать необходимые следствию показания. Иногда в качестве «наседок» выступали сами заключенные, которые надеялись путем доносов на сокамерников улучшить собственное положение.
Проведение первого допроса, который часто сводился к записи общих анкетных данных, поручалось обычно новичкам или рядовым оперативным работникам. Выявление близких родственников и круга знакомых и друзей было практически обязательным условием при проведении допроса. В перечене лиц могли указываться национальность, места работы и любые компрометирующие данные, что позволяло работникам НКВД отбирать необходимые связи и препарировать их в «контрреволюционном» направлении. Признания многих арестованных имели бездоказательный и декларативный характер, большинство из них не проверялось и фактами не подтверждалась. В тех случаях, когда обвиняемые отказывались от признания своей вины, в протоколах допросов мотивы отказа не выкладывались. Показания лиц, проходивших по делу, об их якобы преступной деятельности записывались в протоколах допросов произвольно, в общей форме, без ссылки на конкретные факты и обстоятельства. Применялся метод навязывания арестованным многословных и расплывчатых формулировок. Во время последующих неоднократных допросов подобные формулировки в различных комбинациях и вариантах усиливались. Таким образом следователи создавали видимость признания обвиняемым своей вины. В протоколах допросов практиковалась подмена понятий. Встречи, часто случайные, двух-трех человек именовались собранием, встречи большего количества человек — «совещаниями». Письма к родственникам с рассказами о собственной жизни квалифицировались как передача данных о СССР за границу, а наличие у арестованного радио давало повод для обвинений в прослушивании выступлений лидеров капиталистических стран, в частности Гитлера, если арестованный был немцем. Наличие оружия, пусть даже подаренного за службу и со всеми необходимыми документами, часто становилась обвинением в формировании баз оружия для будущего переворота или борьбы против советской власти.
Присущими для времен «Большого террора» были подготовка и рассылка т. н. «Ведущих протоколов» допросов. При выявлении различных всеукраинских «центров» и разветвленных контрреволюционных организаций подобным образом достигалась единство в показаниях подсудимых в разных областях Украины. Не знакомые друг с другом и не связаные какими-либо отношениями люди, при помощи следователей, превращались в сплоченную группу, с иерархией руководства, целью и проведенной работой для ее достижения. «Ведущие протоколы» допросов готовились в центральном аппарате НКВД Украины и после утверждения рассылались в областные управления. Как пример, многочисленные общие детали и текстуальное совпадение отдельных отрывков текста наличествуют в протоколах допросов многих сфабрикованных контрреволюционных организаций, как контрреволюционной повстанческой организации «Красных партизан», национальных (немецких, польских, болгарских и др.) организаций, делу «Молодой генерации».
В самом управлении также готовились примеры протоколов допросов для дальнейшего их использования следователями в тех или иных делах. «Трафаретные» протоколы допросов имели подготовленные вопросы и ответы, которые требовали от следователя вставить необходимые данные об арестованном, соответствующие имена и факты, связанные с ним. Сам допрос часто превращался только в процесс получения признания обвиняемого в заранее написанном следствием. Часто такие «трафаретные» протоколы допросов готовились в Центральном аппарате и уже затем передавались следователям. Система допросов в ЦАГИ заключалась также в том, что каждому работнику выделялись две-три камеры, в которые ставили по одному арестованному. Он стоял там до тех пор (даже по 10-15 дней), пока не проявлял согласия давать показания. Эту систему ввел в практику следователь Орловский, который больше года руководил следственной группой в ЦАГИ и такими методами сфабриковал ряд «резонансных дел».
Создание «трафаретных» протоколов допросов происходило практически при фабрикации каждой контрреволюционной организации.
Начинался такой протокол словами «следствие обладает достаточно вескими доказательствами о моем участии в контрреволюционной троцкистской организации, и поэтому я не хочу, чтобы мне были предъявлены показания других обвиняемых и желаю рассказать самостоятельно, не скрывая ни одного факта о проведенной как мной, так и другими участниками контрреволюционной работы с тем, чтобы получить некоторое смягчение наказания ».Далее указывался факт вербовки, цели и задачи организации, а также ее состав. Такие протоколы допросов отмечались неконкретностью, не имели ни одного эпизода практической деятельности организации, часто ограничивались репликами вроде того, что никаких конкретных задач не получал, но я всегда поддерживал контрреволюционные выступления, направленные против генеральной линии партии.
Оригинал протокола допроса должен быть составлен следователем, который вел дело, однако в условиях вакханалии 1937 — 1938 гг это не выполнялось. Часто «признательные» протоколы допросов были творением наиболее опытных оперативных работников, которых именовали «литераторами». Напечатанный под их диктовку протокол переписывался другими сотрудниками НКВД или привлеченными для такой работы помощниками. При проведении массовых арестов НКВД ввел в практику оформления следственных дел на арестованных при помощи созданной для этой цели «группы опертехники», на которую переложили работу по оформлению следственных документов. Их в массовом порядке составляли не следователи, за которыми числились арестованые, а технические работники «опертехники», в том числе машинистки.
К концу 1937 г. обязательным элементом следствия по всем категориям 54 статьи Уголовного кодекса (контреволюция) были допросы свидетелей. Позже по делам о «шпионаже» достаточным считалось проведения перекрестных допросов уже арестованных, а по делам о контрреволюционной агитации практика вызова на допросы свидетелей продолжалась. Из-за дефицита времени в практику вошло использование «штатных свидетелей». Обычно для такой работы привлекали представителей местной номенклатуры: председателей колхозов, работников сельских советов или штатных секретных сотрудников НКВД, чаще дворников, председателей домоуправлений и т.д.. Доказательствами сотрудничества свидетелей с органами государственной безопасности есть повторы во многих архивно-следственных делах одних и тех же фамилий, хотя следует отметить, что такое сотрудничество далеко не всегда было добровольным. Л. Головкова отмечает: «В случае не согласия или нерешительности к свидетелям применялись средства запугивания и физического воздействия. их даже как обвиняемых, ставили по «стойке» на двое и более суток ». Фактически здесь мы имеем дело с еще одной разновидностью фабрикации обвинения — предоставление заранее ложных показаний свидетелей для доказательной силы. Использование этих материалов в ходе следствия и суда вступало в прямое противоречие с законом, поскольку эти «свидетели», как в принципе и информаторы, «преподавали не факты, а мнения об умонастроении подозреваемого».
В период фабрикации дел различных контрреволюционных организаций следователи часто делали их участниками малознакомых или вовсе незнакомых людей. Даже беглый просмотр дел репрессированных граждан свидетельствует о расхождениях данных, относительно времени и лиц процесса вербовки. Во многих случаях арестованный называет своего вербовщика, рассказывая в деталях, при каких условиях это произошло, а тот в собственных протоколах допросов о нем даже не упоминает.
Обвинения рядовых колхозников, рабочих, учителей или служащих в планировании и подготовке покушения на руководителей партии и правительства массово встречаются в архивно-следственных делах, которые обычно являются полной чушью и не выдерживает никакой критики.
Производство следствия по делам, несмотря па однотипность и примитивизм следственных действий, является индивидуальным для каждой из них по набору методов и степени фальсификации материалов. Наличие протоколов допросов обвиняемых и свидетелей, очных ставок, актов экспертиз и т.п. не может гарантировать того, что они были созданы непосредственно при участии арестованного по делу или он знал об их существовании. Многочисленны случаи, когда репрессированных не знакомили с материалами дела, а о своих обвинениях, статьи и определенного для наказания количество лет в ИТЛ (исправительно-трудовом лагере) они узнавали уже по прибытии в лагерь.
В отдельных случаях статус человека в протоколах допросов не конкретизировался или допросы обвиняемых проводили уже после вынесения решения, вероятно наполняя дело необходимыми материалами уже вдогонку составленного обвинительного заключения.
В 1937 — 1938 гг попирались все основные права человека. Для органов НКВД арестованые превращались в материал, который надо переделать на готовую продукцию, — хотя бы на бумаге показать их враждебную сущность, преступные намерения и опасность для остальной части общества. Положения закона игнорировались грубым образом. Было введено соревнования между отделами и управлениями НКВД по выполнению установленных «лимитов» и быстрому и оперативному оформлению масштабных «операций». Производство предварительного следствия основывалось главным образом на методах угроз, обещаний, подстав, применении физических методов воздействия, а часто и обычной фабрикации и фальсификации следственных материалов.

Анатолий Мучник. Ашкелон.

Посмотреть также...

СПИВАК: Стало очень грустно, когда Зеленский вышел на брифинг сам после встречи с Макроном НАШ 16.04

04/16/2021  22:11:36

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *