ПУШКИН-ЛЕРМОНТОВ-ЕВРЕИ

98

Октябрь 16, 2014   9:44:10 AM

К 200-летию со Дня рождения  М. Ю. ЛЕРМОНТОВА (3 октября [15 октября] 1814, Москва — 15 июля [27 июля] 1841, Пятигорск)

Из статьи Давида Заславского: Евреи в русской литературе «Еврейская летопись», 1923

…От Пушкина и почти до наших дней русская литература в еврее видела, прежде всего, внешний его облик и в этом облике, прежде всего, отмечала комические черты. Русская литература всегда с насмешкой относилась к еврею, – иной раз с добродушной, иной раз с холодной и жестокой, нередко с грубой. Не говоря уж о низкопробной антисемитской беллетристике, все рассказы Лескова о евреях – это ряд грубоватых армейских анекдотов.

II

Для Пушкина еврей и шпион – это синонимы. В 1827 г. на станции между Боровичами и Лугой Пушкин встретил партию арестантов; среди них был и Кюхельбекер, его лицейский товарищ, впоследствии декабрист. Пушкин не узнал его. «…Высокий, бледный и худой молодой человек, с черною бородою, во фризовой шинели, и с виду настоящий жид, – и я принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною…» В стихотворении «Черная шаль» еврей выступает как шпион и предатель; и конечно он – «презренный еврей».

Ко мне постучался

презренный еврей.

«С тобою пируют (шепнул он) друзья;

Тебе ж изменила гречанка твоя».

И этот донос предателя «произвел обычное действие»:

«Я дал ему злата и проклял его».

Однако не только для Пушкина понятия еврея и шпиона неразлучны. Это общее представление для русской литературы первых десятилетий XIX-го века. Лермонтов относился к евреям несравненно более терпимо, чем Пушкин. Но когда ему понадобилось рассказать биографию еврейки Тирзы («Сашка»), на сцене появился жид-шпион.

Когда Суворов Прагу осаждал,

Ее отец служил у нас шпионом;

И раз, как он украдкою гулял

В мундире польском вдоль

по бастионам,

Неловкий выстрел в лоб ему попал.

И многие, вздохнув, сказали:

«жалкой,

Несчастный жид, – он умер

не под палкой».

 

 Тургеневский шпион Гиршель («Жид») достойным образом дополняет эту коллекцию. Этот Гиршель был немецким евреем и в 1813 году, когда русские войска проходили через Европу, был фактором, поставщиком всякого товара, в том числе и живого, в русской армии.

Не случайно первое знакомство русской литературы с подлинными евреями началось со шпионов. Нет оснований винить русскую литературу в предвзятой вражде к евреям, в слепой расовой ненависти. Русская, точнее – великорусская интеллигенция, дворянская, помещичья по своему происхождению, евреев не знала, не видела и не могла видеть, потому что евреев в России тогда еще почти не было. Отдельные евреи только случайно могли попасться на глаза дворянину-писателю. О евреях русская интеллигенция судила по мимолетным впечатлениям и по западноевропейской литературе. Но литературные евреи были не те, что униженно сгибались перед помещиком и предлагали свой товар. Первое непосредственное знакомство с евреями свели русские офицеры в эпоху наполеоновских войн и походов через Европу. Русская армия в Польше, Австрии, восточной Пруссии видела евреев только в образе факторов, не брезгающих никаким видом товара, и шпионов. Легенда о всеобщем еврейском шпионстве имеет за собой многолетнюю историческую традицию. Еврей-шпион был необходимой принадлежностью военных рассказов и анекдотов; оттуда он перешел и в литературу.

С понятием о еврее у Пушкина связывалось представление о чем-то отвратительном, грязном, мелком. Жид Соломон в «Скупом рыцаре» внушает отвращение мелкой изворотливостью и трусостью своей. Он жаден, скуп, как ростовщик. Но не в нем поэт воплотил демоническую страсть к деньгам, как источнику власти. Скупой рыцарь дрожит над золотом, как подлинный традиционный «жид» всей мировой литературы. Что в сравнении с ним мелкий ростовщик Соломон! Ho жида Пушкин не избрал бы в свои герои. Страсть к золоту не родит в душе еврея драматической коллизии. Старый барон – трагическая фигура, Соломон – только «презренный еврей».

Жид появляется у Пушкина в самых позорных и унизительных сочетаниях. На шабаше ведьм, приснившемся пьяному гусару,

…поют, играют,

свистят, и в мерзостной игре

Жида с лягушкою венчают.

«Гусар»

 

В «Песнях западных славян» жид дает такой совет Стамати:

…ступай на кладбище,

Отыщи под каменьями жабу,

И в горшке сюда принеси мне…

Жид на жабу проливает воду,

Нарекают жабу Иваном…

«Федор и Елена»

Когда вернулся оскорбленный муж Федор, то он

… Стамати зарезал,

А жида убил, как собаку…

 

Когда Суворов Прагу осаждал,

Ее отец служил у нас шпионом;

И раз, как он украдкою гулял

В мундире польском вдоль по бастионам,

Неловкий выстрел в лоб ему попал.

И многие, вздохнув, сказали: «жалкой,

Несчастный жид, – он умер не под палкой».

М.Ю. Лермонтов.

«Сашка»

 

И как «собаку», собирается повесить еврея Соломона благородный рыцарь Альберт. В живом и современном ему еврействе Пушкин не видел людей. Еврей не был личностью, и смешно было бы говорить об его достоинстве, внутренней жизни, духовных интересах. На юге России, в Одессе, в Кишиневе Пушкину случалась видеть евреев; взгляд поэта равнодушно и бегло скользил по еврейским лицам, и остались у него только внешние впечатления. «Третьего дня хоронили мы здешнего митрополита, – записал Пушкин в кишиневском своем дневнике, – во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах; co всем тем – ни одной улыбки, ни одного нескромного движения! Они боятся христиан и потому во стократ благочестивее их».

Между евреями и образованным русским обществом начала XIX-го века не было ничего общего, не было никаких связующих нитей. Два мира, резко друг другу противоположных. Другие народы – цыгане, черкесы – притягивали все же своею вольностью, любовью к свободе. Евреи в массе своей оставались для русской литературы за пределом человечества, полудиким племенем, способным выделять толпою шпионов, ростовщиков, торговцев живым товаром. На западе в это время образованное общество зачитывалось «Натаном Мудрым», и широкой известностью пользовалось имя философа Мендельсона.

Впрочем, для еврейской красавицы русская литература делала исключение. Пушкин с брезгливостью отворачивался от еврея, но посвятил шутливо-нежные стихи Ревекке:

«Христос воскрес! моя Ревекка…»

Лермонтов воспел красавицу Тирзу. В одной его балладе красавица Сарра падает жертвой любви к русскому («Куда так проворно, жидовка младая?»). В «Испанцах» красавица Ноэми заставляет Фернандо забыть, что она еврейка… У Сары, дочери тургеневского шпиона Гиршеля, «восточный профиль», но «красота поразила» влюбчивого офицера. Ряд этих еврейских красавиц как бы искупает профессиональное безобразие традиционного жида.

Но существовали кроме этих евреев, живых и знакомых, и другие евреи. О них говорила современная западноевропейская литература и еще более значительно говорила Библия. В этих других евреях именно их унижение, их вековое страдание, глубокая отчужденность от христианского мира были источником невольной к ним симпатии. Евреи были отвергнутым народом; и с интересом останавливался на них взор писателя и поэта, которые сами из чувства социального протеста отвергали современное им общество. Русской литературе были с ранних пор знакомы и родственны эти настроения. Байрон и Лессинг оказали на нее сильное влияние.

Даже у Пушкина, столь враждебного еврейству, складывались иные, навеянные извне, мотивы. Он задумывал «повесть», содержание которой угадывается из сохранившегося начала:

В еврейской хижине лампада

В одном углу горит;

Перед лампадою старик

Читает библию…

…Над колыбелию пустой

Еврейка плачет молодая.

В другом углу, главой

Поникнув, молодой еврей

Глубоко в думу погружен…

…Старик, закрыв святую книгу,

Застежки медные сомкнул…

«Начало повести»

Эта еврейская семья не похожа на шпионов, но она и не похожа вообще на современных Пушкину евреев. Это был сочиненный образ, и не потому ли, что он не был подсказан непосредственным чувством и воображением поэта, Пушкин бросил на обрывке начатую повесть. Она требовала теплоты к еврейству; ее не было. И так же брошенным оказалось другое начало стихотворения, где мелькнул пленивший Пушкина образ непокорного Израиля.

Когда владыка ассирийский

Народы казнию казнил,

И Олоферн весь край азийский

Его деснице покорил,

Высок смиреньем терпеливым

И крепок верой в Б-га сил,

Перед сатрапом горделивым

Израиль выи не склонил.

«Юдифь»

 

Ко мне постучался презренный еврей.

«С тобою пируют (шепнул он) друзья;

Тебе ж изменила гречанка твоя».

А.С. Пушкин.

«Черная шаль»

Однако эти мотивы случайны у Пушкина и для поэтического его творчества нехарактерны. Загадочность и тайна еврейства, тревожившая и привлекавшая мировую поэзию, оставляла Пушкина равнодушным. В еврее Соломоне из «Скупого рыцаря» превосходно передан внешний облик; уклончивость, трусость и жадность отразились в интонациях и построении речи. Пушкин проявил и тут присущий ему дар художественного перевоплощения. Но, – мы уже говорили об этом, – его Соломон мелок и ничтожен.

Несоизмеримо глубже и серьезнее отношение к еврейству у Лермонтова. Образ бездомного, гонимого, отверженного народа, сохранившего вместе с тем какую-то свою внутреннюю страсть и силу, был близок душе поэта. «Испанцы» были им написаны в юношестве. Стало быть, с ранних лет владели им образы угнетенных, за веру страдающих евреев. Благородные монологи Моисея о человеческом достоинстве еврея заимствованы по-ученически у Лессинга; но все же на этих образах воспитывались представления Лермонтова о евреях. Он отдал должное времени своему. У него есть шпион-еврей и аляповатая красавица-еврейка, созданная для любовных утех. Но рядом со шпионом у него есть и неправдоподобный разбойник-еврей из раввинов –

…служитель Аарона,

Ревнитель древнего закона.

В характеристике этого разбойника раскрывается и причина невольного тяготения Лермонтова к еврейству. Этот «служитель Аарона» [признается]:

Как я, изгнанник, беден стал.

Как я, искал по миру счастья…

Бродяга пасмурный…

«Преступник»

В те романтические времена звание разбойника считалось почетным в литературе. Шиллер расплодил благородных разбойников, грабивших богатых людей не разбоя ради, а во имя социального протеста, Пушкин не решился бы ввести еврея на равноправных началах в шайку Дубровского. У Лермонтова еврей почти уравнивается в правах с цыганами и черкесами. Любопытно, что в первоначальном варианте «Демона» фигурировали не грузины, а евреи. В тетрадях Лермонтова есть такая запись:

«“Демон”. Сюжет. Во время пленения евреев в Вавилоне (из Библии). Еврейка. Отец слепой. Он в первый раз видит ее спящую. Потом она поет отцу про старину и про близость ангела – как прежде. Еврей возвращается на родину. Ее могила остается на чужбине».

Известны прекрасные «еврейские мелодии» Лермонтова. Они навеяны Байроном. Но это не ученическое подражание на манер «Испанцев». В плаче по утраченной родине говорит собственная тоска Лермонтова, вечного изгнанника в этом мире.

Плачь, плачь Израиля народ!

Ты потерял звезду свою:

Она вторично не взойдет.

И будет мрак в земном краю.

По крайней мере есть  о д и н,

Который все с ней потерял;

Без дум, без чувств, среди долин

Он тень следов ее искал!

 

( Малоизвестное исследование, перепечатываемое нами спустя восемь десятилетий после его выхода в свет в малотиражном (2800 экземпляров) альманахе, изобилует примечательными фактами. При этом почерпнуты они из произведений общедоступных и действительно популярных. Тем не менее до той давней публикации не существовало подобных добротных исследований, построенных целиком на неопровержимых цитатах и фактах. Что, согласимся, безусловно, аттестует автора как приметливого, умного читателя.

Что ж, в этом ему действительно не откажешь. Но дальнейший его жизненный путь доказывает, что способностями распорядился он, увы, отнюдь не лучшим образом. Блестящий знаток сталинской эпохи, израильский литературовед Михаил Вайскопф, автор статьи «Семья без урода. Образ еврея в литературе русского романтизма» (см. «Новое литературное обозрение», № 28, 1998), соприкасающейся с тем давним исследованием, в кратком комментарии по просьбе «Лехаима», следующим образом характеризует этого автора:

«Одиозный Заславский (1880 – 1964) – одна из омерзительнейших фигур в истории не только межэтнических отношений, но и в сфере советского цензурного террора. Достаточно напомнить о его деятельности в газете «Правда» с 1928 года – в роли костолома, о травле О.Э. Мандельштама, Б.Л. Пастернака, многих инакомыслящих, исправного и рьяного подписанта антиизраильских “писем советской общественности” и о других “подвигах”».)

До деятельности для этой характеристики оставалось ещё 5 лет…

Материал предоставил Анатолий Мучник. Ашкелон.

Посмотреть также...

Подлинная история лейтенанта Шмидта и его сына

04/13/2021  11:56:25 Как известно из классики, у лейтенанта Шмидта насчитывалось тридцать сыновей в возрасте от …

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *