«Шпион» Казакевич

Shalit1Лариса Казакевич, Тель-Авив

Сентябрь 30, 2014   8:57:33 AM
В 1931 году восемнадцатилетний Казакевич уехал в Биробиджан. Через два года вслед за ним в Биробиджан уехали и его родители.

Папин папа – Генрих (Генах) Казакевич — был главным редактором областной газеты «Биробиджанер штерн», то есть был в области очень заметным человеком. И не только по этой причине. Он был первоклассным переводчиком, талантливым журналистом. Когда семья Казакевичей жила в Харькове, куда она переехала в 1924 году из Киева, Генриха Казакевича назначили главным редактором республиканской газеты «Дер штерн» («Звезда») и главным редактором центрального литературно-художественного и публицистического журнала «Ди ройте велт» («Красный мир»).

В Харькове дом Казакевичей всегда был полон уже известными и только начинающими писателями и поэтами. У них останавливались, часто надолго, Квитко, Маркиш, Фефер, Фининберг, Гофштейн… Папина старшая сестра Галина Генриховна пишет в своих воспоминаниях: «Как-то Перец Маркиш воскликнул, обращаясь к нашей маме: «Женя, скоро ваша кушетка заговорит стихами!» На этой кушетке как раз и спали поэты, приезжающие в гости, в том числе и Перец Маркиш. Когда в Харьков приезжал на гастроли московский ГОСЕТ, первый визит Михоэлса, Зускина, других артистов, режиссеров и композиторов театра был к Казакевичам.

Тетя Люся (так мы звали папину сестру; о том, что она Галина, я узнала лишь из книги воспоминаний о папе. Думаю, в детстве из Галюси она превратилась в Люсю) вспоминает: «Режиссеры и театральные деятели — Грановский, Марголин, Лойтер – все были вхожи в наш дом, все любили нашего отца Генриха Львовича. Он действительно был красивый человек. Отец был добрый, общительный, вспыльчивый, увлекающийся, веселый. И очень артистичный. Хорошо пел, прекрасно читал вслух».

И о бабушке Жене в воспоминаниях есть очень хорошие слова. Она работала в системе Наробраза. Летом 1919 года она ездила в охваченное голодом Поволжье, собирала там детей-сирот и детей из очень бедных семей, привозила в Новозыбков, где организовала детский дом. В системе народного образования она работала и в Биробиджане. Бабушку Женю вспоминают как добрейшего, теплого человека.

В письме тете Люсе с фронта в октябре 1942 года папа писал: «Я и ты – дети своего отца, человека могучего нравственного здоровья, оптимиста, Брюньона-интеллигента. И – не знаю, как тебе, но мне это помогает. В худшие времена я всегда слышал в себе биение папиного сердца и видел его улыбку…».

Я пишу про Генаха и Евгению Казакевич как-то отстраненно и вдруг понимаю, что это мои дедушка и бабушка, и жалею, что не знала их. И тут же понимаю, что это хорошо, что не знала. Дело в том, что они ушли из жизни один за другим — в конце 35-го и начале 36-го, еще достаточно молодыми людьми – дедушке было 52 года, бабушке — 47. И вот страшный парадокс той окаянной эпохи, когда говорят: «к счастью, умерли», так как в 36-м или в 37-м их точно арестовали бы. Они были первыми кандидатами на арест: уж очень заметны — и по работе, и по человеческим качествам.

Дедушка и бабушка полностью приняли революцию. Они, как и многие тогда, и многие евреи в частности, были полны надежд на светлое будущее, были уверены, что – да, трудно, да, лишения (они этих трудностей и лишений и не замечали), но это естественно, все наладится, будет совсем другая действительность – свобода, равенство, братство… И детей они воспитывали так же – в полном приятии того, что происходило.

В конце 50-х годов я ехала в поезде из Махачкалы в Москву, и со мной в купе было трое мужчин разного возраста. Завязался разговор о времени и о себе. Один – интеллигентный пожилой человек, совсем седой – отсидел свое и, к счастью, остался жив, реабилитирован. Другой – человек средних лет, житель Махачкалы – довольно весело поведал нам о том, что в «те» годы во время отпуска главного редактора газеты замещал его, и его арестовали, так как в спускавшихся списках на арест не было фамилий, были только должности, и еще указывалось количество человек, долженствующих быть арестованными. К счастью, отсидел он только несколько лет, и его выпустили. «К счастью…» Таких «к счастью» было немного. Уверена, что папиных родителей ждала такая же участь, но «к счастью» не случилось бы.

Мне вспоминается анекдот о тех временах. Ночью муж с женой беседуют. Муж говорит: «Я коммунист, хороший работник, честный, ничего не нарушаю, никаких непозволительных контактов не имею (ну и так далее, в том же духе). Ну дадут десять лет…».

А у папиных родителей, в отличие от героя этого анекдота, грехи были, тяжкие грехи. Они были людьми думающими, деятельными, незаурядными. Кроме того, членами партии с 1917 года. А тогда таких людей ох как не любили. А если вспомнить, что в Биробиджане дедушка был главным редактором областной партийной газеты и членом бюро обкома партии…

Так что повторюсь: счастье, что они умерли своей смертью, умерли еще молодыми, полными сил… Как там у Галича? «Как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели».

Понимал ли папа, что происходит в стране? Понимал. В 37-м году, перед маминой поездкой в Кременчуг, куда она поехала к своим родителям рожать меня, папа сказал ей, чтобы она сошла в Харькове, увиделась с ее сестрой и ее мужем, рассказала, что происходит, и попросила его уехать на какое-то время, чтобы избежать ареста. Муж тети Гали – Федор Щербак (не еврей, украинец) был прекрасным человеком, коммунистом, искренним, верящим в идеалы революции. И он не поверил, он, как и многие тогда, считал, что если человека арестовали, значит, он виновен, а он ведь ни в чем не виновен. Через некоторое время его арестовали, и он сгинул там. Был слух, что сошел с ума.

Какая была необходимость ехать через всю Сибирь на поезде к своей маме в Кременчуг, чтобы меня родить, а потом обратно – из Кременчуга в Биробиджан, не знаю. В это время моей старшей сестре Жене был год и два месяца. Думаю, не от самых счастливых обстоятельств в жизни моих родителей это произошло. Но так уж произошло.

А в 38-м случилось вот что. Папа уже работал не в театре, а на радио. Он был в Москве – не знаю, по какой надобности: или все работники культуры должны были ездить в Москву для получения указаний от вышестоящих товарищей, или это была частная поездка. И вот во время этого пребывания папы в Москве к маме в Биробиджане подошел человек (не помню точно, как мама его назвала, – не то работник райкома партии, не то комсомольский вышестоящий товарищ) и сказал: «Твой муж – шпион, он перешел границу с Китаем». Не знаю точно, что и как он сказал, но суть такова – так нам рассказывала мама. То есть «как» знаю – мама сказала, что сказал он это очень зло. И мама рассказывала об этом очень сердито. Но, конечно, этого человека нужно благодарить. И я думаю, он предупреждал маму, потому что если бы узнали об этом его сообщении, ему бы не поздоровилось.

Мама тут же отправила папе телеграмму, чтобы он не приезжал. И бедная моя мамочка, которая еще недавно ездила с маленькой Женей и со мной в животе рожать меня в Кременчуг и обратно, опять поехала с нами через всю Россию – от Биробиджана до Москвы – к папе.

Год 1939-й. Папа, моя старшая сестра Женя и я в обнимку с мамой…

Как было в Москве, не помню совершенно. Наверное, это естественно, если учесть, что мне был тогда год. Знаю только по рассказам, не очень подробным, моих родителей, что снимали комнаты в разных местах. От них же узнала историю, характерную для тех лет. Жили мы на даче в Песках, рядом с семейством Оршанских. Глава семьи Оршанский Бер Хаимович – еврейский поэт, видимо, не очень известный, так как не нашла о нем упоминаний. В одном из моих последних приездов в Москву была на Новодевичьем кладбище на папиной могиле вместе с невесткой Оршанского Ветой, и мы подошли к захоронениям в стене и положили цветы в место захоронения его праха и праха его жены Анны Павловны. Ее я помню, так как виделась с ней уже после войны.

Но возвращаюсь к истории тех давних лет. Как-то Оршанский попросил папу, когда тот собрался в Москву, заехать к ним домой, забрать почту и взять какие-то бумаги из дома. Что папа и сделал. Подойдя к письменному столу за бумагами, он увидел черновик доноса на себя. Ничего в этом доносе криминального не было – просто отчет, что Казакевич делает и пр. Видимо, Оршанский забыл об этой бумаге. Когда по приезде на дачу папа рассказал об этом маме, она пришла в ужас и сказала, что с этим семейством нельзя общаться, нужно уехать. На что папа мудро ответил: наоборот, ничего не нужно менять и не нужно даже показывать вид, что это известно, так как пусть лучше будет Оршанский, чем кто-то другой — неизвестный. А что неизвестные были, в том сомнений не было. Такая была жизнь. За каждым более или менее известным человеком велась слежка, естественно, через достаточно близких знакомых, которые тесно общались, были в курсе личной жизни, могли услышать какие-то крамольные высказывания или крамольный анекдот. А Казакевич был еврейский поэт, писавший на идиш, — это не могло не вызывать всяческих подозрений. Я не сужу Оршанского и других – в той системе, когда от человека, которому поступало от органов такое предложение, зависела жизнь не только его, но и его семьи, отказаться было невозможно. Возможно было только не писать о вольнодумных словах или о политическом анекдоте, рассказанном тем, за кем следишь. Чего Оршанский и не делал. За что ему большое спасибо.

http://newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=7506

Посмотреть также...

Как складывается судьба актера Кирилла Сафонова и почему ушла из жизни его первая жена

04/13/2021  13:07:53 Редко, когда актера запоминают с первой роли в кино. Но именно таким свойством …

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *