Обретение времени

Реклама

08/13/2022  10:29:03

Анатолий Найман 
12 августа 2022

12 августа 1952 года вместе с еще 12 членами Еврейского антифашистского комитета был казнен классик советской идишской прозы Давид Бергельсон

Давид Бергельсон родился в 1884 году в местечке Киевской губернии. К двадцати годам обнаружил в себе литературный дар, в двадцать пять опубликовал первую повесть. Тогда же вступил в «Киевскую группу еврейских литераторов». В 1918-м стал членом Украинской Культур-лиги, в ее художественную секцию входили Тышлер, Эль Лисицкий, ряд других ярких талантов. В 1921-м уехал в Европу, работал в Берлине, потом в Литве, Румынии, Франции. В 1929-м вернулся в Советский Союз. Здесь котировался как крупнейший пишущий на идише писатель-соцреалист. В 1949-м был арестован и в 1952-м расстрелян по делу Еврейского антифашистского комитета.

Бергельсон опубликовал при жизни около десяти своих произведений. Десять лет назад «Книжники» выпустили в русском переводе роман «Отступление». В конце стоит — «начато в 1913 году». Я помню, что подростком слышал от взрослых фамилию Бергельсон. Не сказать, чтобы часто: Квитко, например, вспоминался много чаще. И оба они сильно уступали месту, которое занимал в разговорах Михоэлс, убийство которого в 1948 году стало потрясением, и надолго, для еврейской среды в СССР. Помимо потери и сопровождавших ее страшных подробностей, почему-то сразу ставших известными, злодеяние принесло еще почти официальную установку, открыто объявив: в практику входит этот метод политических и личных расправ режима. Так что арест 1949-го и расстрел 1952 года люди, знающие, откуда и куда идет дело, приняли со скорбью и отчаянием как неотвратимость, как очередное звено в кующейся цепи.

Роман «Отступление» небольшой, меньше 8 авторских листов. Я открыл его, чтобы имя автора, ничего толком мне не говорившее, наполнилось каким-никаким реальным представлением о нем. Но буквально с первых абзацев почувствовал, что захвачен достоверностью характеров, подлинностью атмосферы, неотменимостью происходящего, тоном речи. Причем все это заключалось не в отделанности формулировок и твердости заявлений, а, напротив, в легкой недоговоренности, ускользании, неуловимости черт. Автор не знал о персонажах больше, чем о них знали другие персонажи, не был умнее их, не сообщал читателю своих оценок и умозаключений. Жизнь на страницах книги шла так, как жизнь в действительности, на практике: что-то мы, наблюдая ее, замечаем, понимаем, до чего-то догадываемся, то поближе к правде, то подальше, что-то уходит из поля зрения, в чем-то ошибаемся.

Название романа подлежит разным толкованиям. Это может быть отступление от выбранной цели, линии, от уверенности, позиций, достижений. Но также и от самой непосредственности жизни — в пользу сопоставления с приобретенным и даже отвлеченным личным опытом. Позволю себе, говоря об этой книге, и я такое отступление. Через год после окончания войны нас с братом отправили в Латгалию к только что вернувшейся из эвакуации маминой тете — подкормиться. Мне исполнилось 10. Допускаю, что яйца, масло, мясо, только что уснувшую рыбу, а потом огурцы, помидоры, яблоки в таких количествах и такой свежести я видел впервые в жизни. Так же как и быт городка, сохранившего, несмотря на встряску войны, прежние, десятилетиями складывавшиеся отношения между семьями, домами—и общинными частями: латышской, еврейской и русской. Отношения были мирными, взаимоуважительными, усвоившими роли, места и обязанности, негласно записанные за каждой. Внутри любой всем про всех всё было известно. Еврейская значительно поредела — тем больше внимания уделялось оставшимся, в том числе и немногочисленным молодым. Знали, у кого какие способности, настроения, планы, включая матримониальные. Знали—и вместе с тем готовы были к неожиданностям, к веяньям, подхваченным в большом мире.

Конечно, я тогда так это не понимал. Но один эпизод, как отпечатался в сознании, таким, ни разу за всю жизнь не подвергнутым пересмотру, и остался. Тетин дом выходил на площадь, прямо против ее крыльца стояла трибуна, по красным числам перед ней тянулась реденькая демонстрация. Жарким августовским утром я загорал на ее досках, подошел с газетой сын тети — ему было 16 — и произнес с наигранной строгостью: «Распустился ваш Ленинград!» В газете было Постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград». С примесью отроческого восторга я подумал: «Каков! Так свободно, остро, безоглядно распоряжаться своим мнением! И это мой кузен! Как странно».

Давид Бергельсон

Чтение книги Бергельсона отозвалось во мне памятью об этой минуте, и картинкой городка, и его сонным видом, скрывавшим под собой энергичные реакции его обитателей. Я получал удовольствие от вглядывания в еще и еще одного персонажа, от их множества на маленьком пространстве повествования, от узора сетки, в которую сплетались их чувства друг к другу. В первую очередь от женщин, в большинстве своем молодых, прелестных, думающих, загадочных, мятущихся, не уходящих от ответа на обстоятельства, в которые ставят их желания и ограничения. И от мужчин, молодых и пожилых, ищущих, к чему-то движущихся — кто до конца дней, кто до близкой остановки, кто до пересадки. От обыденности их мысли, всего их существования — и от их душевных взлетов над этой обыденностью. «”Ну?” — думает спросить один из них Б-га перед смертью, и это “ну” будет означать: “Ну, Ты привел меня сюда, ну, был я здесь, и что?..”» Он окликает друга: «У тебя, похоже, склонность поддерживать существование мира?» «Дурак ты, — отзывается друг со смущенной улыбкой. — Ничего смешного, это важное дело». А девушка жалуется доктору, что у нее звенит в ухе, и показывает ему «маленькое ушко, покрасневшее и горячее, как огонь, — пахнущее точь-в-точь как ее волосы и платье». «Ерунда это», — отвечает доктор не глядя: «это ей передают приветы предки по материнской линии, праведные евреи, только и всего».

«Начато в 1913 году» показалось мне ключевой фразой. Роман был струей в русле времени, утратой и обретением которого занимался тогда не один Пруст. Я не мог представить себе писателя, сочинившего «Отступление», переходящим на рельсы соцреализма. Если только его не втискивали в них ломом и кувалдой.

Тем более не хотел я представлять себе, как его, уже старика, ставят под расстрельную пулю.

 

(Опубликовано в газете «Еврейское слово», № 543)

lechaim.ru/events/obretenie-vremeni/

Посмотреть также...

«Не стрелять, там ребенок»: так ЦАХАЛ отложил удар по позиции террористов в Газе

08/12/2022  22:37:57 Танк взял на мушку наблюдательную вышку Исламского джихада, но в последний момент там …